Мой рок-н-ролл

Книжка рассказиков о моем пути в рок-музыку, о времени, о поколении.

 

У каждого свой рок-н-ролл. И каждый из тех, кто хоть какое-то отношение имеет к рок-музыке, может это подтвердить. Но, говорят,  есть и стандартные пути. И мне бы, наверное, тоже очень хотелось бы сказать, что я когда-то услышал Битлз и мир перевернулся. Или, как говорят представители более молодого поколения, услышал Цоя, и руки потянулись к гитаре. Но не тут-то было. Мой путь в рок-музыку был непрост, витиеват, и неизвестно, куда вывел, если бы….

Если бы что?

Однозначного ответа на этот вопрос нет. Ответ надо искать в цепочке различных событий, знаковых встречах, переплетении судеб. Немало всего произошло на пути от колыбели и до написания первой моей авторской песни. Да и позже произошло всего не меньше. Поэтому, обо всем по порядку.

Почему я решил, что это кому-то может быть интересно?

Родился я, на удивление, давно. В далекой Америке летом отгремел Вудсток. Битлз находились на последней стадии развития своих творческих метастаз. На «западе» зарождалась новая зараза – хард-рок. А в нашей «неритмичной стране» водили хороводы под псевдонародную музыку, звучали бодрые любовные «частушки» молодого азербайджанского композитора, а под величественный гимн Александрова открывались пленумы и съезды. И вся эта «клюква» составляла так называемый социальный фон и программу телевидения. Впрочем, тут я немного забежал вперед, ибо первый телевизор появился в доме, когда я уже изъяснялся на более-менее понятном окружающим языке, года два мне было. А вот магнитофон – огромный деревянный гроб по имени «Днипро-2» - был у отца и до моего рождения. И, не уступающий ему в размерах, приемник «Сириус» тоже. Вот так и случилось, что первые свои шаги я делал под могучий баритон Муслима Магомаева и хриплый голос Владимира Высоцкого. Это и послужило точкой отсчета.

Посчастливилось мне родиться в музыкальной семье. Мама – обладательница сильного и красивого голоса – пела постоянно. Пела свои белорусские песни, но и популярных советских знала немало. Лавров на этой стезе она не снискала, но попытки были, даже участвовала пару раз в каких-то певческих конкурсах в заводском доме культуры. А вот мой папа, как раз добился многого. С 16 лет он пел в народном хоре, лауреат, дипломант, объездил с выступлениями половину стран Варшавского договора. А параллельно с занятиями в хоре работал на заводе и учился в институте на вечернем отделении. Поэтому папу я в раннем детстве видел редко, но, тем не менее, самые яркие мои детские, и в том числе музыкальные впечатления, связаны именно с ним. Родители мои днями трудились на заводе, а моим воспитанием первое время занималась младшая сестра отца, пока не вышла замуж (по иронии судьбы за музыканта духового оркестра) и не уехала с ним на его родину в Житомир. А потом мной занималась бабушка, с которой я не скучно проводил время за игрой в «дурака» и «пьяницу» или за чтением книг (я рано пристрастился к этому занятию, а бабушка была неграмотной, ей я и читал). Но чаще всего я переключал «волны» приемника или слушал на «катушках» (слова «кассета» и «бобина» мне стали известны значительно позже) Высоцкого, Северного, «одесситов» и песни советских композиторов. Как не трудно догадаться такие явления, как ясли и детский сад были исключены из моей биографии раз и навсегда.

Жили мы в частном секторе на окраине областного центра. Я и сейчас живу в своем родном городе, только в другом районе. А в те времена, в начале 70-х, выехать в другой район означало «съездить в город». Мы часто ездили «в город» с мамой к ее подругам и их капризным детям, но в те редкие выходные дни, когда папа бывал дома, мы с ним тщательно изучали скудную сетку вещания советского телевидения и старались не пропустить ни одной музыкальной передачи. Папа записывал с телевизора на магнитофон популярные песни и был в нашей округе одним из самых влиятельных меломанов. А еще он увлекался фотографией и с помощью специальных приспособлений и светофильтров умудрялся делать фотоснимки артистов прямо с экрана телевизора. Получалось вполне удовлетворительно. Все эти папины уроки и увлечения я вспомню годков через десять, когда сам буду активно меломанить и прилично фотографировать. Правда, мой папа всем этим занимался из альтруизма, мы же с приятелями будем пытаться приладить к нашим интересам «коммерческие рельсы».

Папа мой к рок-музыке был равнодушен, да и вряд ли подозревал о ее существовании. Он любил популярную музыку, дворовые песни и то, что можно было бы назвать шансоном или городским романсом. В хоре своем он пел народные, или авторские, стилизованные под народные, песни. Разумеется, время моего рокенрола тоже еще не пришло. Я охотно подпевал голосам из магнитофона и телевизора, делал, видимо, это неплохо, за что меня часто называли Артистом. Но летом 1975 года случилось два события, которые, если не перевернули мое детское сознание, то, по крайней мере, заставили задуматься о существовании параллельных, альтернативных культурных слоев.

Какая-то дальняя родственница по маминой линии выходила замуж, и мы отправились на это мероприятие в далекое белорусское село. На сельской свадьбе играл настоящий «живой» ансамбль. Ударник, ритм, соло и бас, и, конечно же, ионика. Волосатые атланты в бородах, усах, немыслимых клешах, а в руках настоящие электрические гитары. Ударная установка блестела на летнем солнце так, что хотелось зажмуриться. Но боязнь того, что эта картинка может исчезнуть не позволяла мне закрыть глаза. Я ловил каждое движение этих грациозных существ, внимал каждому звуку их голосов и волшебных музыкальных инструментов. Я впервые в жизни так близко увидел настоящих музыкантов в деле. Для пятилетнего ребенка это было нечто вроде «В гостях у сказки». Сейчас, с высоты прожитых лет, я, конечно, понимаю, что это были обыкновенные «кабацкие лабухи», да и репертуарчик у них был, что называется, «не фонтан», но тогда….

Второе событие этого же лета я помню во всех подробностях до сих пор.

Мы вернулись из Белоруссии, у родителей закончился отпуск, а бабушка собралась на Украину, навестить свою младшую дочь. Меня стали «подбрасывать» то деду, маминому отцу, то маминому племяннику Виктору. Ему шел восемнадцатый год, он был высок, могуч, длинноволос и уже бородат. К бородатым особям мужеского пола у меня была особая тяга. Мой отец, сколько я его помню, всегда носил усы, но на зиму он еще отпускал и бороду. Красивей мужчины для меня не существовало тогда, не изменилось ничего и сейчас. С годами только шарма прибавилось. И каждую зиму моего папу можно спутать с Шоном Коннери. Короче говоря, уже в нежном возрасте я решил, что у меня тоже будет борода.

Но, вернемся к моему троюродному брату Вите. Он потрясающе рисовал. До сих пор помню нарисованную им пятирублевую купюру на четырех листах ватмана, висевшую в его комнате на стене. Но главным сокровищем его комнаты был виниловый проигрыватель и пластинки. У нас дома тоже был проигрыватель, и тоже были пластинки. Но проигрыватель простенький и пластинки, в основном, сказки или популярные песни. У него же на столе стоял настоящий монстр «Вега» с тяжелым «блином», настоящим тонармом и иглой производства дружественной нам страны. А какие были пластинки. Нет, «пласты»!!!!! Я знал иностранные буквы и уже пытался построить из них слова. Но слова были непонятны. Тхе Беатлес, Роллинг Стонес, Ливинг Блуез….. Я щупал руками их волшебную несоветскую полиграфию, вдыхал их запах и с замиранием сердца опускал на них иглу. Мне казалось, что я слышу другую Вселенную. Мой магнитофон таких звуков не издавал.

Молодым семнадцатилетним юношам свойственно встречаться с себе подобными юношами и девушками и однажды Витя взял меня с собой к своим друзьям. Встреча произошла в городском парке на тенистой аллее. Мне поначалу стало жутковато, а потом дико интересно. Человек пятнадцать ярко одетых молодых людей и девушек тоже отнеслись ко мне с интересом, видимо, я вызывал у них умиление. Мне же они напомнили сказочных персонажей. Лохматые парни в ярких рубахах, клешах, бородах. На шеях бусы, на запястьях «феньки» (это я потом узнал это слово, когда меня тоже одарили такой штукой). Девушки им под стать. В замшевых юбках, простоволосые и улыбчивые. У многих на ногах была странная обувь «на деревянном ходу». И говорили все на загадочном языке, смысл многих слов был мне не понятен. Теперь-то я знаю, что это были «хиппи», «система», но тогда я смотрел на них и слушал, разинув рот. Еще пару раз Виктор брал меня в свою компанию, но потом вернулась бабушка, я возвратился к прежнему образу жизни, но впечатления свои храню в душе до сих пор. А Виктор художником не стал. Отслужил в армии, поступил на завод, где и проработал почти всю свою жизнь. И сейчас забористому рок-н-роллу все чаще предпочитает музыку в стиле шансон.

Может показаться, что я рос как-то обособленно (что я все о музыке), но это не так. Я жил в частном секторе вдали от основных магистралей, автомобили в нашем районе были редкостью, пара-тройка у зажиточных соседей. А уж тем более, чтобы какой посторонний проехал, так и вовсе большая случайность. Поэтому родители без боязни отпускали нас на улицу. У меня были друзья, с которыми я играл во все мальчишеские игры. Летом футбол и «казаки-разбойники», зимой хоккей и лыжи, все, как у всех. Но только вечерами и в выходные. А днем мои друзья прозябали в детских садах. Но я не скучал в одиночестве. У меня было много занятий. Я рисовал, читал, слушал магнитофонные записи и пел. В доме была гитара, правда семиструнная. Папа немного играл, точнее, знал три-четыре аккорда и пел на них популярные песни. Папа играл «восьмерочкой» - это такой хитрый бой на гитаре, требующий от исполнителя идеального чувства ритма и определенной ловкости. Как ни старался я потом овладеть этим искусством, ничего у меня не вышло. Нет, с ритмом порядок, ловкости не хватало. Уже тогда я пытался извлекать из гитары звуки, но путного ничего не выходило. Еще в доме был баян, но о нем история впереди.

Летом 1976 года я впервые увидел море. Я почему-то часто болел, даже летом, и доктора порекомендовали мне морской воздух. На море вез меня папа, мама осталась дома, и это было незабываемое приключение. Жили мы в Феодосии, но делали регулярные вылазки в ближайшие города и поселки. Море, солнце, воздух, различные экскурсии, корабли, катера оставили неизгладимый след в душе шестилетнего пацана из глубинки России. Я загорел, окреп, набрался впечатлений и был морально и физически готов овладевать знаниями в начальной школе.

В школе мне стало скучновато. Эйфория «первого сентября» быстро схлынула. Посудите сами: читать, считать, писать я уже умел. Писал, пусть и некрасиво, но грамотно. Все эти «мама мыла раму» для меня было пройденным этапом. Я решил сосредоточиться на искусствах. И если на уроках рисования мне было действительно интересно, то уроки музыки и пения – была скука смертная. Грузный неопрятный дядька рассказывал нам про мужиков в смешных париках, ставил пластинки с их гениальной музыкой и иногда играл сам на фортепиано. За первый год обучения музыке и пению(!) в первом классе средней школы никто из учеников так и не раскрыл рта. Первый класс я закончил с Похвальным Листом (как и последующие четыре класса) и с чувством выполненного долга ушел на каникулы.  И вот тут произошло событие, которое перевернуло мою жизнь. Неслучайная встреча при случайных обстоятельствах.

Женился мой не очень близкий родственник и обратился он к моему отцу с просьбой найти на свадьбу баяниста (это вам не сытые республики с их ансамблями, в Российской федерации люди всегда жили скромнее). Папа вызвался помочь и пригласил парня с соседней улицы, который только закончил культпросветучилище и являлся молодым специалистом в области дирижерско-хорового искусства. Валера оказался веселым юношей и виртуозно владел инструментом. Стали обсуждать свадебный репертуар, оказалось, что я эти песни знаю наизусть. В общем, первый мой триумфальный концерт для публики случился на свадьбе моего родственника Николая.

А в сентябре, на первом уроке пения в новом учебном году меня ждал приятный сюрприз. Нас встретил не тот грузный и неопрятный дядька, чьего имени я уже и не помню, а стройный красавец Валера, нет, Валерий Васильевич. Так я стал первым солистом нашей школы (школе тоже был всего второй год) и вокруг меня стала формироваться легендарная хоровая студия «Радуга».

Итак, я начал карьеру солиста хоровой студии. Репетиции, выступления, конкурсы. Со временем я стал не единственным солистом, и наш коллектив насчитывал трех солистов, двух солисток и хор из 14 человек. Но я был самым младшим, а стало быть, долгоиграющим, поэтому мне уделялось больше внимания и заботы со стороны руководителя. Учился я отлично по всем предметам, поэтому меня без проблем отпускали с уроков на внезапные репетиции перед ответственными концертами. Валерий Васильевич мечтал из меня сделать второго Сережу Парамонова, и поэтому стоило Сереже исполнить свой детский хит в Колонном зале Дома Союзов, как эта песня тут же была и в моем репертуаре. Но это я пел. А что же я слушал? Конечно же, ничего не прошло мимо. Все яркое и заметное на советской эстраде фиксировалось на магнитную ленту и звучало в нашем доме. С таких легендарных передач, как «Мелодии и ритмы зарубежной Эстрады», тоже регулярно делались записи. На радио была программа «Запишите на ваши магнитофоны», и мой папа принимал название, как сигнал к действию.

Однажды, вернувшись из школы, я обнаружил дома, как сейчас бы сказали, два новых девайса. Катушечный магнитофон-приставка «Нота-304» для папы  и маленький кассетный магнитофончик «Спутник-403» для меня. «Днипро-2» был продан любителю антиквариата, а новенькую «Ноту» подружили с приемником «Сириусом», он ей служил усилителем. А «Спутник» в поддержке не нуждался, он мог работать даже от батареек. Моим, он, кстати, стал ненадолго, так как папа часто был в разъездах, а с музыкой в дороге веселее, вот мы и «махнулись, не глядя», ему кассетник, мне бобинник. Кстати, чувство собственности у меня возникло сразу. И потом у меня были свои бобины, а у папы свои, когда я ему снисходительно позволял пользоваться своим сокровищем. Я быстро смекнул, что «Нота» весит значительно меньше старого гроба «Днипро», а значит, ее можно положить в чемодан и придти к брату Виктору с целью перезаписи на магнитную ленту звуков с его волшебных иностранных пластинок, что я с маниакальной регулярностью и совершал. А еще у папы был лучший друг дядя Володя, а  у дяди Володи – холостого обитателя двухкомнатных хором – было много знакомых тетей, которые работали в сфере советской торговли и доставали для его виниловой вертушки дефицитные пластинки, как отечественные, так и производства братских стран.  Таким образом, в моей фонотеке появились и Битлз, и Роллинги, и Пинк Флойд, и братские Пудисы, Караты, Неотон Фэмэли, и даже «По волне моей памяти» Давида Тухманова. Правда, справедливости ради надо заметить, что я еще этой музыкой не особо проникся, ибо был молод и глуп, а в фаворе музыкальной моды тогда был шведский квартет АББА и чернокожие «немцы» Бони Эм. Самое «рОковое», что принимала моя неокрепшая душа в те времена, был, пожалуй, британский коллектив Смоки.

Однажды мой одноклассник Игорек пригласил меня в гости. Пригласил – громко сказано, конечно, так как регулярно по дороге из школы домой я у него зависал. Мы быстренько делали домашние задания, а потом предавались рисованию, прослушиванию музыки или разговорам о девчонках. К слабому полу мы оба были неравнодушны и даже однажды дрались с ним из-за одной девочки на дуэли на самодельных шпагах. Дуэль закончилась обоюдными царапинами и последующим братанием, а прослушивание музыки обещало, как правило, новые открытия.

Такое открытие он для меня и совершил. Разложил по кровати обувные коробки, взял две ложки, включил магнитофон, из которого полилась громкая, хриплая, непонятная музыка. Игорек ложками лупил под эту музыку по коробкам и орал нечеловеческим голосом: «Ты можешь ходить, как запущенный сад…..». Так я познакомился с творчеством коллектива «Машина Времени».

Позднее мы обзавелись приличного качества записями «Машины», за ней последовало «Воскресение», бывало, что мы путали тех и других, но слушали, слушали, слушали…. Каждой клеточкой души и тела хотелось впитать в себя эти звуки, эти слова. Причем, понимание этих слов пришло мгновенно, чего я долгое время не мог добиться от своего отца и мы часто спорили на эту тему. Так что, дорогие мои читатели, мой рок-н-ролл начался не с Элвиса, не с «битлов», а с песен кудрявого парня по прозвищу Макар.

Первые мои поэтические опыты связаны с приемом в пионеры. На торжественной линейке нам повязали красные галстуки и подарили каждому по томику стихов Тютчева. Ознакомившись с творчеством классика, я придумал такую забаву: брал у Федора Иваныча первую строчку, а дальше развивал уже свою мысль. Это было неплохим упражнением на ритмику стиха, и я им пользовался и позже. Побочный эффект оказался поразительным – боязнь первой своей строчки.

Олимпийским летом я снова с папой оказался на море. И снова в Феодосии. На этот раз программа пребывания в Крыму была более насыщенной, мы ездили в приоткрытый на время Севастополь, посмотрели диараму на Сапун-горе, побывали на Малаховом кургане, ходили в дельфинарий. В Севастополь я влюбился с первого взгляда. Но еще больше меня поразил Коктебель, или Планерское, как его тогда называли. А именно, дом-музей Максимилиана Волошина.

По возвращению из Крыма, прямо в аэропорту нас огорошили новостью: умер Высоцкий.

Осенью я пошел в пятый класс  средней школы и в первый класс школы музыкальной. Папа спал и видел, чтобы я играл на баяне. Я хотел на гитару, но этот инструмент в стране советов считался буржуазным и в школах его не преподавали. Папа сумел меня убедить, что если я освою баян, то смогу играть на чем угодно, и я сдался. Занимался музыкой я охотно, педагог во мне души не чаял, но…

В Новогодние праздники в нашем доме случился пожар. Дом остался цел, но внутри пострадал сильно. Обошлось, слава Богу, без человеческих жертв. Пока папа решал вопрос с квартирой, мы проживали у деда, маминого отца. А дед мой играл на гармошке, да как играл…. И любил приговаривать: «Видишь, как я играю, а меня никто не учил. А за тебя такие деньжищи платят». Дед шутил, он не был скрягой. Но пару таких шуток услышал папа и запомнил. А когда я на второй год наотрез отказался продолжать обучение музыке, папа решил, что виноват дед. Нелепо, смешно, безрассудно…. Но факт. Он и сейчас в этом уверен.

А все было значительно проще. В апреле мы получили квартиру и переехали, теперь мы жили рядышком с моей школой. Новое место, новые знакомства, новые интересы – это и повлияло на мое решение и дед тут не при чем. К тому же, мы все  ожидали пополнения в семье, и в октябре родился мой брат, который моложе меня на 12 лет и 12 дней. Какой уж тут баян.

Итак, новая квартира, новые люди вокруг, новые друзья и приятели. В приоритете, разумеется, меломаны. Поиски новых музыкальных впечатлений расширялись. А между тем продолжалась моя карьера солиста хоровой студии. Приближался городской конкурс вокалистов. С ним связано мое первое серьезное потрясение и разочарование.

Теперь я понимаю, что произошло, а тогда мне было сложно это понять. Я был в неплохой форме, конкурсные песни отрепетированы исключительно. Я шел побеждать. А стал всего лишь пятым. Это был серьезный удар по моему неокрепшему самолюбию. В общем, смирение гордыни происходило очень болезненно. Но я благодарен этому опыту. В конце концов, все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Зато я приступил к обучению игры на гитаре. С папиной семиструнки была снята лишняя струна, гитара перестроена на европейский лад и вскоре я выдал первый супермегарокбоевик того времени: «Зажав в руке последний рубль…». Моим учителем стал Виталь – поклонник рок-музыки, который ловко владел инструментом и неплохо пел. Учиться было интересно, но сложно. Я знал ноты, но не знал аккордов, Виталь не знал нот. Да и со звукоизвлечением были нелады, широкий гриф семиструнной гитары был чрезвычайно неудобен. Катастрофически необходим был свой инструмент. Тем не менее, за зиму я разучил десяток несложных песен, и меня распирало от гордости. Рисунки автоматиков и пистолетиков в школьных тетрадях сменились на рисунки гитаристов в героических позах.

А дальше – закрутилось, понеслось. Гитара, футбол, рубилово в настольный хоккей, увлечение фотографией, поиски новых записей, потом их обильный поток. Новая музыка, новые имена, новые знакомства, новые впечатления. На родном языке привлекала (как, впрочем, и сейчас) любая музыка с крепким текстом. Волна питерского рока до наших палестин тогда еще не докатилась, а вот столичные штучки надолго прописались в моей коллекции. В принципе, что полюбилось тогда, и сейчас с удовольствием слушаю. Машина, Воскресение, Круиз, Карнавал, Динамик, Альфа, Юрий Лоза, группа Круг. Западная музыка потреблялась в еще больших количествах. Пережив краткосрочное увлечение электронной музыкой (Kraftwerk, Space), накрепко застрял в хард-роке, арт-роке и новой волне британской тяжелой музыки. Самое яркое открытие тех лет и любовь на все времена – Queen.

 

В 1983 году папа сделал мне царский подарок – усилитель с тюнером, колонками и виниловой вертушкой «Элегия-102» и магнитофон-приставка «Нота-203». Так я добрался до стереофонического звучания и вышел на новый уровень.

А своей гитары все еще не было. Купить в магазине ее было нереально. За границу папа ездить перестал, так как с рождением брата оставил свой хоровой коллектив, которому отдал 22 года жизни. Оставалось уповать на чудо. А пока я перебивался инструментами друзей и знакомых. Я уже относительно уверенно играл, и даже была предпринята попытка создания школьного ансамбля. В хоровой студии мне к 14 годам стало скучновато. Я решил, что в таком солидном возрасте мне уже не по ранжиру петь песни из кинофильма про Электроника. Надеялся на приближение мутации голоса, но ее не случилось. Как-то этот процесс у меня прошел почти незаметно и без осложнений. А в школе уже год, как не было ансамбля и я намекнул Валерию Васильевичу, что неплохо бы создать, тем более, что инструменты имелись в наличии. Вот так, в каморке, что за актовым залом стала собираться инициативная группа. Сразу скажу, что ничего путного у нас не вышло, но времени было потрачено на наши потуги очень много.  А ожидаемое чудо все-таки случилось в 1985 году. В маленьком белорусском городке в каком-то универмаге была приобретена приличная акустическая шестиструнная гитара, которая мне служила верой и правдой до середины 90-х годов.

Учиться я стал плохо. Поддерживал свое реноме «хорошиста», но к учебе относился уже без особого рвения. По-прежнему, с большой охотой изучал литературу, английский язык и почему-то географию. К остальным наукам, особенно точным, стремительно охладел. Много времени отнимала музыка. Как ее прослушивание, так и попытки создания своей.  А попытки были сразу. И тому есть объяснение. «Снимать один в один» гармонии чужих песен у меня получалось не очень убедительно. И я решил, что если я сам буду сочинять песни, никто не будет меня упрекать, что я играю неправильно. Я думаю, каждый начинающий автор себя примерно так убеждал. Стали появляться первые песни собственного сочинения, но они были настолько слабы поэтически и беспомощны музыкально, что до нынешних времен не дожили. В то время по мне шарахнуло авторской песней. Окуджава, Дольский, Розенбаум, ну и совсем добил меня альбом песен под гитару все того же Макара. Захотелось и самому так лаконично и изящно научиться выражать свои мысли, и я старался. Десятки исчирканных тетрадей и блокнотов заполняли ящики моего письменного стола.

А вообще, первая половина 80-х – это было забавное время. Один за другим отдавали Богу души генеральные секретари нашей партии, в магазинах – шаром покати, по кинотеатрам устраивали рейды с целью выявления тунеядцев. По управлениям культуры ходили «черные списки» запрещенных артистов. А у меня на это время пришлось отрочество, плавно перетекающее в юность. Чем я только ни занимался в период с 83 по 86 год прошлого века? А главное – как успевал? Ведь, кроме учебы в школе и занятий музыкой в различных ипостасях столько было всего…. Я панковал. Да-да)))). Нет, музыка британских аутсайдеров мне не была близка, а вот их внешний вид…. И я тоже ходил в цепях, булавках и носил неуставную прическу. Недолго. Но…. Каюсь, было. Занимался фотографией и в домашней фотолаборатории друга Ивана мы снимали кактусы его мамы, делали слайды. Кроме кактусов переснимали с иностранных пластинок друзей (и друзей друзей) фотографии кумиров, делали это качественно и не просто так. 50 копеек штучка как-никак, на карманные расходы. К этому времени относятся и мои попытки заняться «фарцой» на ниве все тех же импортных пластинок и модной одежды, за что чуть не поплатился комсомольским билетом. А еще была и такая история: советская пресса написала о гастролях группы Queen в ЮАР и обвинила коллектив в поддержке режима апартеида, а их солиста в пропаганде фашизма (!). Ну, не знали советские журналисты о том факте, что геи тоже любят стильные фуражки, напоминающие головные уборы офицеров Третьего Рейха. Я вступился в кулуарах за своего кумира (я тоже в ту пору не знал еще его сексуальных пристрастий) и впервые услышал в свой адрес незнакомое слово «диссидент». Мой папа-коммунист частенько вел со мной серьезные беседы по поводу моего слепого (по его мнению) поклонения западу и его тлетворного влияния на мой неокрепший ум. Но он был не прав. Да, я не отрицал своей любви к западной рок-музыке и приличным шмоткам, но нашу музыку я обожал не меньше, а вот приличными шмотками отечественная легкая промышленность нас не баловала. К сожалению. На самом деле, музыка и поэзия на родном языке занимала все больше места в моем сознании. Добрели и до провинции подвиги героев Ленинградского рок-клуба и эта волна меня накрыла с головой. Свои песни писались тоже активно, но по-прежнему я боялся их кому-то показывать. Разве только под видом «один друг сочинил». Изо всех сил я пытался обращать на себя внимание слабого пола, причем, выбирал (да так и поныне) девочек постарше себя, вел с ними беседы об искусствах и литературе, совершал прогулки, изо всех сил старался показать (а скорее, доказать) всему миру свою творческую состоятельность. И как-то за всеми этими вселенских масштабов проблемами не заметил даже, как подошло время выпускных экзаменов в средней школе.

Общественно-социальный фон в стране стал заметно меняться. По телевизору и в газетах заговорили смелее, молодой генеральный секретарь обещал ускорение и перестройку, а мне предстояло сделать главный в жизни выбор - кем быть. Конечно, я хотел быть артистом. Но как-то боязливо было выпорхнуть из родительского гнезда. Я потихоньку интересовался различными учебными заведениями и все чаще в разговорах с друзьями мелькали такие слова, как «щука» и «щепка», и аббревиатуры ВГИК и ГИТИС, но абсолютной уверенности ни в своих стремлениях, ни в своих силах не наблюдалось. В чем я был уверен на все сто, что я не стану ни инженером, ни профессиональным военным. Все мои сомнения «разрулил» по Красной Площади немецкий парень Руст, без спроса на нее севший на своем легкомоторном самолете. Министерство Обороны страны кинулось повышать боеспособность вооруженных сил, а правительство отменило отсрочки от службы в армии для студентов всех ВУЗов. Как выяснилось потом, на долгих почти четыре года. Армии я не пытался избежать, просто не хотелось прерывать учебу, и я оставил мечты о столице, из которой, как правило, отправляли призывников служить на дальних рубежах нашей Родины. Может быть, напрасно, но… В общем, до неизбежной службы в армии мне предстояло найти себе занятие года на полтора. Папа предложил «кулек», я не стал возражать. Тем более что уже второй год там преподавали режиссуру. Так я повернул на стезю работника культуры и поступил на специализацию «режиссер драматического коллектива и организатор клубной работы».

В «кульке» учиться было интересно. Специальные предметы (режиссура, сценическая речь, сценическое движение, история искусств, технические средства, наглядная агитация) вызывали восторг, общеобразовательные были уже скорее факультативными. Я стремился к лидерству во всем, и удавалось это без особого труда. Учиться было интересно еще и потому, что на 14 девочек было всего три парня: я, Камиль и Саха. Саху вскоре призвали в армию, и мы с Кэмом остались вдвоем в этом цветнике. А если присовокупить к нашему еще и старший режиссерский курс, где парней не было вообще, то это был уже не цветник, а целая оранжерея. И я и Камиль неплохо играли на гитарах. Виртуозами мы не были. Виртуозов было полно на оркестровом отделении, там каждый второй ловко играл на балалайке или мандолине Скорпионс и Металлику. Мы же были универсалами. Пели, играли, декламировали, танцевали, фехтовали. Короче, были востребованы на всех мероприятиях. Участвовали в агитбригаде, как актеры были заняты в постановках старшекурсниц, ставили свои миниатюры и спектакли. Веселое и насыщенное событиями было время. Я, наконец, встретил свою любовь, как тогда казалось, настоящую. Первой моей женщиной, а позже женой и матерью нашей дочери, стала девушка с библейским именем Ева. Символично, не правда ли?

Осенью 1986 года комсомольский комитет выдавал желающим билеты на «какую-то оперу». Я охотно согласился, мне были интересны все виды искусств. Придя в концертный зал, я увидел на сцене две мощные ударные установки и усомнился в ожидаемом действе. Когда погас свет, вспыхнули фонари, зазвучал величественный хорал и на сцену под рев гитар выскочили, как черти, волосатые мужики, я потерялся во времени и пространстве. Я впервые услышал (и увидел) хэви-метал на русском языке. Это была группа Ария. После концерта еще неделю в моей голове тяжелым набатом гремели слова «воля и разум». Я стал верным поклонником коллектива на долгие годы и стал более внимательно присматриваться к героям отечественного тяжмета.

Насыщенная событиями учеба, первая любовь со всеми вытекающими «где», «когда», требовали финансовых затрат. А денег не хватало, не смотря на «повышенную» стипендию. Все деньги уходили на пластинки, к тому времени фирма «Мелодия», почуяв ветер перемен, стала издавать и Машину, и Аквариум, и Володю Кузьмина. Стали появляться и пластинки западных артистов. Нужно было как-то добывать средства. По приглашению старших товарищей-оркестрантов мы с Камилем «сели в кабак». Сейчас «живая» музыка в кабаках – это мальчик с девочкой, поющие под ноутбук, а тогда это были настоящие рок-группы с приличным репертуаром. Но даже под аккомпанемент живого коллектива по десять раз за вечер петь «Лошадку» («L'Italliano» Тото Кутуньо) было не интересно. Даже за мятые рубли и трешки.  Но месяца три я продержался. Камиль задержался подольше. Весной отгремел фестиваль народных театров (мы присутствовали на каждом спектакле, раздавали программки), летом практика в сельском клубе. Тоже отгремела. К осени я загрустил, что даже «откосил» от традиционных сельскохозяйственных работ. В ноябре пришла повестка. Провожали меня всем курсом и преподавательским составом, как на войну. Камиль служить Родине не пошел. Он так хотел избавить себя от воинской повинности, но, узнав свой диагноз, огорчился не на шутку. Туберкулез. А я, попрощавшись с родней и любимой, на долгих два года отправился на родину поэта Есенина, чтобы стать мужиком хоть куда. Ведь служить мне предстояло в ПВО. И спасибо, что не на подводной лодке, куда меня хотел упечь злобный военком Тарасов.

Служба в армии оставила неизгладимый след в моей жизни. Эти годы я вспоминаю с благодарностью, благоговением, как какое-то утраченное счастье. Я не шучу. Такой концентрации событий, лиц, имен, впечатлений, судьбоносных решений и свершений в другие годы жизни я не припоминаю. Да простят меня мои служивые соплеменники, кому на службе пришлось не сладко, кто год летал, как электровеник и стирал чужие портянки. Наверное, мне просто повезло. Попал я сразу в войска, минуя учебку. На вокзале города Рязани ко мне подошел крепкий усатый дядька-капитан и поинтересовался, не я ли буду массовик-затейник. Я ответил утвердительно и он сказал, что служить буду под его началом, в клубе войсковой части. Звали его Владимиром Ильичом, что привычно было советскому уху, но фамилия у него была диссидентская. Обещание свое он, кстати, не исполнил, для клуба нашелся «блатной москвич», но я его не виню и не жалею. Но, обо всем по порядку, ибо этому времени, дорогой мой читатель, я уделю внимания более, чем обычно.

Уже на следующий вечер я, переодетый в униформу, постриженный, явился в клуб на прослушивание. Ильич устроил кастинг новобранцам, которые владели музыкальными инструментами с целью укомплектовать новый состав армейского ансамбля. Впереди было два грандиозных мероприятия: наша присяга и Новый год, а ведь нужно было еще подготовить концертную программу. Было нас человек 12, но зачислены в коллектив были только я и друг мой Шура. Другом он мне стал еще вчера, веселый такой балагур из Москвы. На кастинге он спел под гитару что-то из Никольского, я исполнял песню Барыкина. Шура оказался более техничным гитаристом, и мне была предложена бас-гитара. Так я «с нуля» начал играть на басу. Впоследствии, мы часто менялись инструментами во время выступлений, так как служили все в боевых подразделениях и не всегда могли посещать репетиции. Кто на чем выучил партию, тот на том и играл. За мной была закреплена гитара и бас, Шура играл на гитаре, басу и клавишах, Ильич на клавишах и соло-гитаре. Был еще главный комсомолец части Олег, старлей, он любил потискать бас. Барабанщиков у нас было два: Николай, который совмещал игру на ударных с работой за пультом, и выпускник джазовой школы Фил, наш основной драммер. Таким составом мы приступили к созданию праздничной программы. Судьба разлучила нас через полтора года, когда Фил и Николай уволились в запас, а мы продолжили занятие музыкой с барабанщиком с говорящей фамилией Дятел. Но это я очень сильно забежал вперед.

Так началась моя служба Родине. С утра традиционные строевые и тактические занятия, вечером, в личное время, репетиции. Программу мы подготовили интересную: чуточку патриотики, чуточку советской эстрады и рок, рок, рок. Время уже было «перестроечное», на армии это тоже сказалось положительно. В коллективе у нас пели все, кроме барабанщиков, основные партии пел тот, кто помнил больше слов. Моими «коронками» были «Smoke on the water» Deep Purple и «The Final Countdown» Europe.

После принятия присяги я попал в зенитно-ракетный дивизион, на командный пункт, под начало тогда еще гвардии майора Андрея Андреевича, по прозвищу Люся (в своей любимой присказке он норовил с этой Люсей совершить нечто непотребное). В дивизионе царила здоровая, в принципе, атмосфера, с небольшим культом личности командира. Но наблюдалась небольшая расовая дискриминация. Парни из Средней Азии и Кавказа числились на стартовой батарее, там, где ракеты и тяжелый физический труд. Украинцы (в первую очередь, комдив сам был хохол) и русские – белая кость, голубая кровь – на радиотехнической батарее, это там, где вращались антенны, и велась интеллектуальная боевая работа. Я был электромехаником, и в мои обязанности входило запустить генераторы нашей боевой станции, а потом наблюдать за боевой работой и документировать ее ход, я был «ушами» дивизиона. Если я чего-то вдруг пропустил (чего не припомню), меня дублировал магнитофон «Маяк-205», записывающий все, что слышит его микрофон, на магнитную ленту. Коллектив у нас был доброжелательный. Офицеры и солдаты обращались друг к другу по имени-отчеству, это была наша «фишка». Поэтому, с таким понятием, как «дедовщина» мне довелось столкнуться всего один раз, когда я пошел в первый свой караул. Один луноликий киргиз хотел напрячь меня своими обязанностями, но получил достойный отпор. На шум прибежал старший сержант Федчук, фанат группы Queen, и конфликт был исчерпан раз и навсегда. А ночные концерты для дембелей в каптерке я и вовсе не считаю за проявление неуставных отношений. Это же, как в детстве, большие пацаны тебя взяли в компанию, гордиться должен. Я и гордился.

Первые полгода службы я вообще вспоминаю, как санаторий. Целый день занятия, от которых я частенько «косил», оформляя Ленинскую комнату, а вечером – клуб, в котором кроме репетиций ансамбля, были репетиции МОЕГО народного театра, который я организовал из инициативных солдат и детей и жен офицеров. Мы даже поставили два спектакля. Мне покровительствовал замполит части, старый театрал. И сам с удовольствием играл эпизодические роли. Ближе к весне, когда я уже был незаменим в основной армейской профессии, я частенько находился на боевом дежурстве, и на репетиции ансамбля меня вызывали, присылая мне замену. А театру пришел кердык. А ансамбль наш носил гордое имя «Гвардеец». Сами же мы придумали себе альтернативное название «Стальное вымя», когда нас совсем понесло в тяжелый металл.

Мой армейский график был такой: месяц я находился на боевом дежурстве, месяц в расположении части. И так чередовалось. Когда находился в части – ходил в наряды и караулы, посещал репетиции. Когда было нужно готовиться к ответственным выступлениям, меня подменяли, и я играл музыку. Концерты случались часто. В части только по праздникам, но хитрый Ильич умудрялся договариваться о коммерческих концертах на стороне, не знаю уж какими правдами или неправдами. Но кроме солдатских семи рублей в месяц, «капуста» шуршала в кармане постоянно, Ильич нас не обижал в этом смысле. И на случай таких выездных концертов у нас всегда была припасена цивильная одежда. Все бы ничего, но сидела в голове одна проблема, а я все оттягивал момент ее решения.

Еще после новогодних праздников моя любимая сообщила мне, что беременна, и я, как честный человек, обязан был на ней жениться. Слишком бурно мы отпраздновали мой уход в солдаты. Вопрос серьезный, но я все не мог решиться сообщить о своей проблеме командирам. А тут одно к одному. Я отличился в карауле, задержал сбежавшего заключенного, а комдиву дали подполковника. Я понял, что более удобного случая может и не представиться. Сообщил младшим командирам, информация дошла до Люси, и он меня вывел на разговор. Пригласил в курилку с гитарой, попросил спеть что-нибудь из Высоцкого. Подвоха я не заметил, он часто так делал. И гитара у меня на дежурстве была всегда. Целых шесть. Люся в гневе разбивал одну, через время каким-то образом появлялась новая. И так пять раз за два года.

Я закончил песню, а мне вопрос в лоб: «Ты любишь эту женщину?». В общем, через неделю я укатил в отпуск, и в начале августа 1988 года стал женатым человеком. А через три недели мне сообщили, что у меня родилась дочь. Так я пополнил ряды женатиков, среди которых уже полтора года числился наш звукооператор Николай. А мне ведь не было еще и девятнадцати лет.

Я все чаще стал задумываться о смысле бытия, о том, что суровые армейские будни – это, возможно, последние беспечные деньки в моей скорбной жизни. Не то, чтобы я оказался не готов к такому раскладу, я любил жену, заочно любил свою новорожденную дочь, но торопить-то эти события я не стремился, так вышло. Как жить дальше? И я придумал достаточно циничный, но тогда он мне казался правильным, ход развития дальнейших событий. Моя жена – дочь офицера, вся ее жизнь прошла в дальних гарнизонах, это совсем недавно, в старших классах средней школы, ее семья осела на родине первого космонавта планеты. Она гордилась тем, что ее старший брат тоже офицер. А в то время офицером быть еще было почетно и престижно. А я будущий работник культуры, директор клуба, и это в лучшем случае. Пораскинул я мыслишками, посоветовался с друзьями-командирами и выяснил, что есть в стране одно учебное заведение, выпускающее военных режиссеров и прочих работников искусств в погонах. Заведение престижное, но шансы в него поступить у меня были. Я уже отслужил почти год, отличник боевой и политической, женат, имею ребенка, талантами Бог меня не обидел. Не хватало маленького штришка, но такого убойного, железобетонного. И я решил продать душу Дьяволу. Подал заявление в партию. Разумеется, КПСС, других не было. Что тут началось, старшие командиры со мной стали носиться, как с писаной торбой, занимались моими документами, вместе мы зубрили Устав. Люся даже обещал, что я буду автоматом зачислен в курсанты.  Правда, на будущий год и на первый курс. Назначили предварительную дату собрания. И вдруг….

В декабре 1988 года в городе Горьком проходила партийная конференция нашего корпуса ПВО. Хитрый Ильич и здесь не облажался, добился того, чтобы «Гвардеец» был включен в состав делегации нашего полка в качестве носителя культурной программы мероприятия. Мы оправились в город Горький и три дня работали в паузах между совещаниями. Партийцы заседали, в перерывах разбредались по буфетам, книжным выставкам, которые были организованы тут же, в холле Дома офицеров. Мы мало кому были интересны, но негромко играли и пели. Мы назвали для себя это выездной репетицией. Но кто-то из высших партийных военных чинов на нас все же обратил внимание. Нам был предложен десятидневный концертный тур по войсковым частям Горьковского гарнизона. Настоящий концертный тур. Быстро уладив все вопросы с транспортом, финансами, а главное – освободив нас (особенно меня) от дежурств и прочих прелестей службы мы поехали. За десять дней мы объехали всю Нижегородскую (теперь) область, давали по три-четыре концерта в день, свой аппарат мы научились разворачивать и настраивать за 20 минут. Где-то играли в шикарных дворцах культуры, где-то в деревянных клубах, а то и вовсе в солдатских столовых. В городе Правдинске играли в настоящем авиационном ангаре, акустика там была потрясающая. Нас везде восторженно принимали и не хотели отпускать со сцены. Не знаю, как остальные парни, а я за эти дни себя почувствовал, по меньшей мере, Джоном Бон Джови. В родную часть я вернулся со сбитой крышей. Какое нахрен военное училище? Я музыкант. Не будущий офицер, а УЖЕ музыкант.

«Свой верный трамплин я всегда обходил стороной» напишу я через шесть лет. Естественно, я отозвал свои документы из военного училища, забрал заявление о вступлении в партию, чем вызвал гнев своих старших командиров. На втором году службы я почувствовал почем фунт лиха. Меня гоняли по нарядам и караулам, как молодого, а потом Люся придумал для меня индивидуальное наказание – запер меня на дежурстве и настрого наказал моим младшим командирам на репетиции меня «не пущать». На нашей боевой точке мне не скучно было в одиночестве, там было чем заняться. Был телевизор, видеомагнитофон, катушечный магнитофон, фотолаборатория. Я рисовал дембельские альбомы своим коллегам долгими зимними вечерами. Мои сослуживцы приходили утром, рассказывали новости, уходили вечером, и я снова оставался «не грустить в одиночестве». Но без музыки было тоскливо. Звонил Шура, рассказывал, какие песни они готовят, напевал мне в трубку и говорил гармонии, чтобы я мог репетировать на акустической гитаре в одиночку. Самое обидное, что «Гвардеец» готовился к телевизионному конкурсу «Когда поют солдаты» и я подозревал, что это будет без меня. Так и случилось. А ребята стали лауреатами. И только в конце мая Люся сжалился, сам позвонил и сказал, что меня сейчас заменят, а я должен бежать в клуб. Ильич вымолил мое прощение у командира полка, мотивируя его тем, что увольняются два наших музыканта и коллектив готовится к последнему концерту в «золотом составе». 15 июня 1989 года случился наш последний концерт. Мы его назвали «Последний замес» и его аудиозапись хранится где-то на бобине у моих родителей, если, конечно, пленка еще не осыпалась.

Коля и Фил были уже на воле. Комсомольский вожак Олег еще в декабре, в городе Горьком, познакомился с генеральской дочкой, очаровал ее, и теперь они готовились к свадьбе, тесть-генерал приготовил зятю теплое местечко и новое звание. Нас осталось трое: Ильич, Шура и я. Мы прослушали десяток барабанщиков, лучшим оказался Дятел.  Сыграли с ним пару концертов, но… Все было не так. Ушел дух. Кончилась легенда.

В конце августа я получил письмо от Фила. В нем был подробный рассказ о фестивале Мира, который провел в Москве Стас Намин, в котором принимали участие наши Парк Горького, Нюанс и Бригада С, и «ихние» Scorpions, Cinderella, Bon Jovi и Ozzy Osbourne. Из письма выпал зеленый пластмассовый треугольник – медиатор Маттиаса Ябса, гитариста Scorpions. Он их разбрасывал горстями и Фил поймал один. Этим медиатором я играл потом еще лет восемь.

И я вдруг стал писать. Самозабвенно. В «Гвардейце» мы играли мировые и отечественные хиты, разбавляя их песнями, которые сочинялись на репетициях. Но это были песни на чужие стихи. Ильич приносил то из журнала «Огонек», то из «Юности». А тут поперло СВОЕ. Некоторые из этих песен я пою и сейчас.

О службе я могу рассказывать много, может, когда-нибудь еще напишу. Но в этой книжке только о музыке. На нашей батарее служил замечательный парень с западной Украины. У него было польское имя-отчество, но все его назвали Паша (производная от фамилии). С этим Пашей у нас организовался дуэт, который мы назвали «Дети Декабря». Вместе мы сочинили десяток неплохих песен и даже умудрились их записать. У меня эта запись не сохранилась. Но у наших сослуживцев Андрюхи и Данилы из Киева она осталась точно.

Я восстановил свое реноме отличного солдата. В конце сентября я, Паша, и еще один парень под руководством капитана поехали в выездной караул. От этого мероприятия зависели сроки нашего увольнения в запас. Наше путешествие в «теплушке» в суровую Мордовию и обратно достойно отдельного повествования, а, может, и художественного фильма, но здесь об этом не стоит. Уволились мы с Пашей в «первую партию», а вот третьему парню не повезло. Он отправился в свою Киргизию 31 декабря. Мы же (я, Паша и гитарист Шура) покинули часть 21 ноября. Я на пару дней завис в Москве у Шуры. Его родители «справили» ему квартиру где-то на Белорусской, и решили устроить праздник по этому поводу. На празднике пили, много пели. Не знаю уж, каким боком присутствующий там гитарист одной не самой последней русской рок-группы услышав меня, предложил поработать в его коллективе. Я (читайте начало главы) ответил отказом, объяснив свой отказ тем, что у меня много своих песен и петь чужой материал мне не интересно. Мыслями я уже был с женой и дочерью и думал о том, как мне стать хорошим мужем и отцом.

Я переехал на родину первого космонавта в город Гагарин к жене и дочери. Устроился на хлебозавод укладчиком готовой продукции. Мой напарник дядя Леша, в прошлом мичман Балтийского флота и бежавший с семьей из Литвы, после известных событий, куда глаза глядят, предложил мне «халтурку». В музее Гагарина готовилась выставка ко дню рождения Юрия Алексеевича, но все именитые художники отказались, сроки поджимали. А мы согласились. Дядя Леша уволился с завода (я пришел на замену), а я, работая в три смены, все свое свободное время проводил в музее. Сделали мы выставку и 9 марта 1990 года нашу экспозицию показали в программе «Время» на весь Советский Союз. Девять секунд Славы двух никому не известных художников-оформителей. На вырученные за «халтуру» деньги я приобрел виниловый «вертак» «Вега-110». Ну и остались воспоминания от могучей пьянки с космонавтами Леоновым и Гречко.

Я изо всех сил старался быть хорошим мужем и отцом. И добытчиком. На заводе я зарабатывал прилично. Параллельно работал у Армена и Артура, армянских кооператоров, тонировал гипсовые кресты, рисовал на гипсе «мадонн с младенцами», зарабатывал. Супружница моя трудилась библиотекарем в воинской части. Частенько я ходил ее по вечерам встречать и слышал из солдатского клуба приятные моему сердцу звуки. Как-то раз заглянул, да и остался. Так я стал бас-гитаристом и художественным руководителем армейского коллектива. С этими ребятами я проработал почти два года, пока они не уволились из рядов вооруженных сил. Мы играли концерты по всей округе, репертуар у нас был традиционный, по типу моего незабвенного «Гвардейца», немного патриотики, немного лирики и много РОКа.

Но кайфа не было. С этими ребятами я не мог реализовать свои творческие идеи. Да и друзей в чужом городе, кроме дяди Леши (ему 46, а мне 20))), я еще не нажил. Я закурил (да-да, впервые закурил 25 мая 1990 года, и, к несчастью, курю до сих пор). Закурил не по этому поводу, но теперь это не важно. В январе 1991 года к нам в заводскую бригаду пришел могучий красивый парень Андрюха. Он вернулся из армии (ГСВГ), отгулял положенное, и устроился на работу. Андрюха был меломан. Общие музыкальные интересы были, но немного. Мы ежедневно обменивались музыкальной информацией, я его грузил Алисой, он меня Черным Обелиском, ну и все в таком роде. Позже мы будем с ним совершать регулярные поездки в столицу за пластинками, и даже поступать во Всесоюзный Заочный Институт Пищевой Промышленности (19 августа 1991 года (!)), но, увы, безуспешно. Андрей играл на гитаре. У него было удивительное свойство: если он что-то понял и запомнил, он не забудет этого никогда. Так появился мой первый самостоятельный коллектив ИНКОГНИТО, пока, как акустический дуэт (как когда-то у Цоя и Рыбина). Я пел свои песни и солировал на гитаре, а Андрюха крепко держал ритм. Осенью Андрюха привел меня к своим старым знакомым на репетиционную базу.  Странного вида парень по имени Гена, истинный ариец (фанат группы Ария) выслушал нас с интересом. Гена к своим 24 годам имел троих или четверых детей (я не уверен, что он сам был в курсе их количества) и имел в жизни две страсти: мотоциклы и гитара. На гитаре он играл восхитительно. Там, где гитаристы Арии играли в две гитары, он умудрялся играть в одну. У него были басист и барабанщик. Так группа ИНКОГНИТО обрела электрический состав. Мы сделали 40-минутную программу из моих песен. Я был свободным вокалистом, а за моей спиной были гитариссимус Гена, ритм-гитарист Андрюха и басист с барабанщиком (простите, парни, я не помню, как вас звали). Мы даже умудрились зарегистрироваться в Московской Рок-Лаборатории в апреле 1992, за два месяца до ее развала, и сыграть на байк-шоу в Можайске. Между прочим, на одной площадке с Толей Крупновым и его Черным Обелиском. Собственно, на этом наши музыкальные подвиги и закончились. Записей после себя мы тоже не оставили, о чем я очень сожалею.

Я в то время много писал. Стихи, песни, тексты для группы «НЗ» из Севастополя (старые армейские связи). А вот семейная моя жизнь не заладилась. Не хочу ничего объяснять на этих страницах. И винить никого не хочу. Я безумно любил жену и свою дочь Леру, я старался, но…

В феврале 1993 года я окончательно и бесповоротно вернулся на родину.

Я вернулся в свой город, знакомый до слез и передо мной встало две проблемы: работа и творческая самореализация. Первую, спустя время, решил – устроился подсобным рабочим на стройку к одному коммерсанту (строили ему дом). Со второй проблемой оказалось сложнее. Пять лет я отсутствовал в родном городе, многое изменилось. Да и не только в городе, страна стала другой. Конечно, я часто навещал родителей и друзей за эти годы, но все же многое было по-новому. Я спрашивал у всех – с кем поиграть рокенрол? Многие мне рекомендовали ехать к Лису. Я так много и часто слышал про этого легендарного Лиса, что убедил себя – надо ехать знакомиться. Но тут, на счастье или на беду, попала ко мне аудиокассета с двумя альбомами его группы. Послушал, и…. Нет, ребята, это ж Боги играют, небожители, куда мне со своим сермяжным рокенролом к нему соваться. Струсил, короче. Тем самым отложил наше знакомство на шесть лет.

Мой старый друг Саня Черт (с 84 года начали вместе меломанить) обладал шикарным набором бытовой радиоаппаратуры. И задумали мы с ним записать мои песни. Бывший одноклассник дал приличную гитару для этой благородной затеи, мой друг-художник Кайфун обещал нарисовать обложку (и нарисовал), Черт вызвался быть саундпродюсером. На два магнитофона «Электроника-004» велась запись, потом все сводилось синхронно на магнитофон «Союз-110».

Так в последний день июня 1993 года был записан мой первый сольный акустический альбом «Инкогнито», в него вошло 32 песни. Сейчас его слушать смешно, музыкальной ценности он не представляет, кроме того, что в нем были зафиксированы самые актуальные на тот момент мои произведения.

Саня Черт стал меня с гитарой водить по всяким гостям, показывал, как диковинную зверушку, которая сочиняет и поет. Кайфун тоже был всегда с нами. Мы по-прежнему оставались активными меломанами и жадно ловили все звуки, которые нам дарило новое время. Я с головой окунулся в тяжелую музыку и в этом мне активно помогал младший брат Черта Леха.

Осенью 93-го года я съездил в город Гагарин, в надежде воссоздать семью. Попытка не удалась. Зато сыграл шикарный квартирник, организованный и записанный моим экс-гитаристом Андрюхой. Эта запись тоже где-то хранится. Надо бы разобрать свои архивы)).

Однажды Черт повел нас в гости к Грине и Надежде, мы душевно посидели, походы в эту милую семью стали регулярными. Гриня особенно проникся моими песнями, он сам немного писал и неплохо играл на гитаре, частенько мне аккомпанировал, и сыграл не последнюю роль в моей творческой биографии. Это он в период с осени 93-го по весну 94-го организовал мне сорок четыре концерта в различных школах и ВУЗах. Сам я тоже искал выходы на аудиторию, сыграл два концерта в родном «кульке» и два концерта в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

В это время я не только играл много концертов, но и много писал. Собственно, все, что было написано за этот год, и сейчас составляет основу моего репертуара.

Весной 94-года я пережил скороспелую влюбленность, дикую страсть и последующее разочарование к очередной барышне «постарше». С Гриней мы мотались по райцентрам, он торговал шмотками, я виниловыми пластинками. Пластинки оказались ненадежным товаром, и вскоре я направился в самый густонаселенный район города покорять «Поле Чудес». Так назывался стихийный рынок на площади перед универмагом, который в очень короткий срок стал самым цивилизованным и престижным на долгие годы. Саня Черт к тому времени оставил торговлю книгами, закупил десяток видеомагнитофонов и стал производить пиратскую видеопродукцию. Одним из реализаторов этой продукции я и являлся. Нас в ряду стояло человек восемь с аналогичным товаром, но, то ли молодость за себя говорила, то ли не успели мы еще рассеянную советскую улыбку сменить на оскал капитализма, но мы все были дружны, активно помогали друг другу и здорОво  и здОрово (в смысле, бухали регулярно вместе) конкурировали. С одним из таких конкурентов я быстро сдружился и мы стали устраивать посиделки с гитарой. Звали этого парня Саша Друца, он проникся моим творчеством и стал первым человеком, который, не стесняясь, называл себя моим продюсером. Друца снимал тогда полдома в частном секторе, и в его уютный дворик набивалось по 40-50 человек, чтобы меня послушать.

Однако успехи в предпринимательстве как-то отодвинули от себя творчество. Я сменил «парк» аппаратуры, обзавелся современной аппаратурой фирмы JVC. Встретил приятную девушку, сначала мы сняли с ней отдельную жилплощадь, а через полгода переехали к ее маме и сыну, а еще через полгода официально зарегистрировали свои отношения. К этому времени я начал свой собственный маленький бизнес – стал одним из первых в городе продавцом компакт-дисков. По субботам я ездил на Горбушку в столицу, а по воскресеньям с утра вокруг меня образовывалась толпа жаждущих новых звуков меломанов. С ближайшими конкурентами у меня было джентльменское соглашение: они не лезут в «рок», я не торгую «попсой». И я безмерно благодарен великим современным рок-коллективам (особенно The Beatles, Deep Purple и Queen) за то, что в это время я вкусно ел и сладко спал. Горбушка  на длительный срок стала для меня центром Вселенной. Она была не только поставщиком востребованного товара, но и источником информации. Я много покупал там музыкальной литературы, как самиздат прошлых лет, так и новые книги и журналы, восполнял тем самым пробелы образования по истории рок-музыки. Ну и, что естественно, формировал свою новую коллекцию музыки на компакт-дисках. Это сейчас «в моем доме тысячи пластинок» (я и поныне диски называю пластинками), а тогда все только начиналось. 

Друца, подобно Грине, меня периодически вытаскивал на какие-то выступления, организовывал мне творческие встречи. А осенью 95-го года в городе появилась первая коммерческая радиостанция, и вездесущий Друца нашел себе там работу в качестве звукорежиссера и рекламного агента. Он понял, что мне это поможет в продвижении моих песен и привел меня с гитарой. Я пришел туда, как артист, песен попеть, но меня новые веяния тоже заинтересовали и я остался там работать. Мне было выделено полтора часа вечернего эфира два раза в неделю, так появились на свет мои, не побоюсь этого слова, легендарные программы «Лики русского рока» и «Железное сердце». Мои вечерние эфиры очень быстро стали популярными, потребность в рок-музыке  была исключительной, а дурного слова «формат» мы еще не слышали. Я перелопатил историю рок-музыки, как мировой, так и отечественной и меня за глаза стали называть «новым Севой Новгородцевым» (кто не знает – легендарный радиоведущий Русской службы Би-Би-Си). Мне это было лестно узнать, так как с 83 года я был преданным поклонником Всеволода Борисовича, и действительно много взял для себя от его манеры поведения в эфире. Позже меня включили даже в какую-то рок-энциклопедию, причем, дважды, как музыканта и рок-журналиста. Сам я этого издания в глаза не видел, но так говорят. Я был не только ведущим авторских программ, ко мне на эфир приходили, как местные «герои андеграунда», так и заезжие «звезды». Первым из больших артистов оказался Константин Евгеньевич Панфилов (Кинчев), были у меня и группы Агата Кристи и Ляпис Трубецкой, Константин Никольский, а концерт группы Калинов Мост я предварял своим спичем и даже спел песенку вместе с Димой Ревякиным. Но это все было позже и последовательно в течение шести лет, которые я отдал работе на различных радиостанциях города.

В декабре 1995 года на радио был записан мой второй акустический альбом, в который вошли семнадцать песен. Во многом он дублировал мой первый альбом, но на качественно новом уровне.

В январе 96-го я уже торговал СВОИМИ видеокассетами. С приятелем Димоном и нашими женами мы организовали свою студию «Омега видео», где и производили свою продукцию. Мы первыми в городе стали экспериментировать со стереозвуком на видео. Нет, настоящая лицензионная продукция уже была в продаже, но пока мало была востребована. Мы же хотели выйти на новый уровень услуг. Попутно мы привозили желающим дорогую аудио-видеоаппаратуру «на заказ», нас неоднократно грабили, на нас «наезжали» бандиты, но мы «не прогибались под изменчивый мир», пытались прогнуть его под себя. В январе 97-го, когда перед всеми видеопиратами замаячила статья 146 УК РФ, мы перешли на лицензионную продукцию, а потом окончательно переключились на эксклюзивную аппаратуру.

Творческая моя жизнь потихоньку существовала параллельно. Друца продолжал организовывать концерты, я на них играл. Но как-то это было настолько локально. Рок-тусовка меня знала, но своим не считала. С бардами тоже были контакты, но и они не принимали меня в свою компанию. Для первых я был слишком бардом, для вторых слишком рокером. Электрического состава у меня не было, и главная проблема была как всегда, прежде всего в барабанщике (Друца мне прочил в драммеры даже легендарного Черняка из «золотого» состава «Черного Кофе») и аппаратуре. Парадокс, но в такой ситуации зависшего между жанрами автора я находился долгое время. А если быть честным, то по сей день нахожусь.

Кризис 98 года разрушил мои предпринимательские потуги, и я пошел «сдаваться внаем» в перспективную компанию, торгующую теле-видео-аудиоаппаратурой. Таким образом, я не только нашел себе достойную работу на ближайшие десять лет, но и обрел спонсора для своих радиопроектов. В 99-м году я, наконец, познакомился с легендарным Лисом, он был гостем моей радиопередачи. Не то, чтобы мы сразу стали друзьями, но взглянули друг на друга более внимательно.  Два года подряд, в июле 99-го и июне 2000-го я играл большие сольные акустические концерты в Центральном городском парке, а в августе 2000-го года записал свой третий акустический альбом «Упавший с небес». Радиостанцию я покинул в июне 2001-го. Мой последний эфир состоялся в день рождения Цоя. Честно говоря, на этом я думал поставить точку в рок-н-ролле и сосредоточиться на своей карьере менеджера. Как потом показало время – бывших музыкантов не бывает.

За три года работы в новой компании я зарекомендовал себя компетентным продавцом-консультантом и мне подбросили общественную нагрузку, я стал выполнять еще и функции маркетолога. Прежде всего, я отвечал за продажи аппаратуры класса HI-FI, посещал столичные выставки, увлекся темой «домашнего кинотеатра» и стал в этой теме серьезным специалистом. Кроме этого ездил в командировки за товаром, заключал дилерские договоры и к 2004 году стал руководителем отдела продаж. Творческая жизнь моя замерла окончательно, я совсем перестал писать стихи и песни. Изредка меня приглашали выступить на открытиях художественных выставок, но такие акции были разовыми. Периодически в поле зрения возникал Лис, приглашал на презентации своих альбомов своей новой группы Лапландия, я их с удовольствием посещал и писал репортажи и рецензии. Иногда их удавалось опубликовать в местной прессе. Последний большой концерт, в котором мне довелось принять участие, был организован все тем же Лисом в 2004 году. Я спел в нем семь старых песен и выглядел с акустической программой инородным элементом среди электрической вакханалии остальных участников.

Компания наша стремительно развивалась, открывая новые горизонты бизнеса. Кроме торговли аппаратурой и бытовой техникой мы имели крупный оптовый склад бытовой химии, открыли мебельный салон и стали официальными дилерами по продаже автомобилей популярных японских и корейских брендов.  В 2006 году меня, человека никогда не имевшего водительских прав, назначили руководителем автосалона. История, достойная книги рекордов Гинесса.

Семейная моя жизнь зашла в тупик. Отношения изжили себя, и я расстался с Мариной, с которой прожил почти двенадцать лет. Произошло это не случайно и по моей вине, полюбил другую женщину. Женой мне эта женщина не стала, но два последующих года я находился в пучине африканских страстей, которые сопровождались обоюдными капризами, частыми ссорами и бурными примирениями. Расставание мы растянули еще на полгода, а закончилось все ворохом серьезных проблем, который я по сей день разгребаю.

Наша могучая компания рухнула в одночасье в январе 2009 года, как только закрылись все кредитные линии в банках, мы оказались банкротами. Как результат – резонансное уголовное дело, куча обманутых клиентов и двести безработных сотрудников. Мне тоже пришлось мириться с новой реальностью. Слава Богу, не в одиночестве. Моя новая любовь Мария оказалась не только нежной и заботливой женщиной, но и чутким, близким другом и я искренне надеюсь на то, что мы будем жить долго и счастливо, красиво состаримся, и умрем в один день. 

События последних лет мне описать будет непросто, все это еще живо и совсем рядом. Но попробую. Придется отмотать пленочку немного назад. Что же предвещало мое возвращение к музыке?

Моя 12-струнная гитара, которую я приобрел в середине 90-х, и с которой я на манер Юрия Наумова, снял 3 три струны, уже несколько лет пылилась в углу. Инструмент был приличный, но капризный. В 2007 году на день рождения мои коллеги сделали мне шикарный подарок – электроакустическую гитару, с комбиком и со всеми необходимыми «приблудами». Я стал снова что-то поигрывать. Мой младший брат приобрел себе такой же инструмент, и мы стали периодически поигрывать вместе. Надо сказать, что и раньше на семейных посиделках мы брали в руки гитары, но теперь это был другой уровень. Мы стали ходить с гитарами в гости. Мой младшенький, к слову, когда-то тоже «шлифовал лады» в студенческой банде и даже написал песню на мои стихи, которую он с этой бандой и играл. Это было еще на рубеже тысячелетий, году в 99-м. Итак, мы стали ходить с гитарами и играли «в два весла» различные рокенрольные песенки. Однажды он чего-то бренчал на гитаре, я стал улавливать какую-то последовательность, взял бас (а он тоже уже был), стал подыгрывать. Так родилась песня «Усталый скиталец», первая новая песня за десять лет. Я ее потом в одиночку записал у приятеля Лямыча, в его домашней студии, это случилось летом 2009 года. Лямыч был экс-басистом популярной когда-то рэггей-группы,  и, кстати, звукорежиссером моего третьего сольничка «Упавший с небес».

А осенью этого же года я стал администратором группы Лапландия. После поездки на фестиваль «Рок-Холмы», Лис предложил мне заняться организацией его выступлений. Я завел себе дома Интернет (до этого я пользовался им на работе и только по необходимости), и стал исследовать «рынок труда» для малоизвестных музыкантов. Забегая вперед, скажу, что с Лапландией я плотно проработал до осени 2013-го, пережил шесть ее различных составов, покатался с группой вдоволь по стране, написал кучу статей и репортажей с концертов, а теперь мы снова просто друзья-попутчики.

Занимаясь «пиаром» Лиса и его команды в Интернете, регистрируя их на различных порталах, я стал за собой замечать, что мне все больше нравится творчество мало кому известных команд и исполнителей. За последние годы моя коллекция пластинок увеличилась значительно, в ней присутствовали все мои любимые тяжелые коллективы, классика рока, весь цвет отечественной рок-музыки, я продолжал для себя делать открытия. Короче, все значимые моменты развития рок-музыки были зафиксированы и стояли у меня на полках в виде компактных дисков. Но чего-то не хватало. А тут целые потоки независимой музыки на меня обрушились. С одного только сайта «Старгенератор» я «накачал» музыки столько, что хватило на три десятка «болванок». Я оцифровал свои записи и тоже стал их робко выкладывать в Интернет на сайтах для музыкантов. Я завел виртуальные знакомства, вел переписку, мои новые друзья, услышав мои акустические баллады, наперебой говорили мне о том, что бросать это дело нельзя. Но сам я еще пока не понимал такой необходимости.

Понимание явилось в лице лысого парня по прозвищу Соленый. Он приехал в наш город из столицы (вот ведь, все туда, а он оттуда), женился на девушке, они родили дочь и сейчас ждут вторую. Но это я снова забежал вперед. Осенью 2010 года Соленый сделал запись моей древней песни «Две женщины». Я спел и сыграл на гитаре, а он сделал аранжировку. А уже весной 2011-го мы вместе репетировали под вывеской «Барбадос» и готовились к первому своему концерту. Третьим участником группы стала его невеста, а теперь жена Алена. За эти годы мы успели поучаствовать в фестивале «Рок-Холмы» 2012, покорить радиоэфир Берлина, сыграть несколько концертов, записать четыре мини-альбома, один сингл, и впасть в летаргию. Будущее этого проекта туманно, неопределенно, но креста я на нем не ставлю.

Вторым, и более важным для меня событием, стало мое, сначала виртуальное, а потом реальное знакомство с музыкантом из Подмосковья по имени Сергей. Он приехал в гости с гитарой, микрофоном и портативной студией, мы записали четыре песни под названием «onTHEside», спустя полгода вместе сыграли на одной площадке в столице, зимой снова встретились на моей территории и записали еще две совместные песни. Свою портативную студию он мне оставил в подарок, тем самым подарив мне творческую независимость, за что я ему несказанно благодарен. Еще через полгода уже я направился в подмосковную деревню, где за неделю был записан альбом «Странные игры». Летом 2014 года мы снова встретились, записали сингл, сыграли на одной сцене в городе Десногорске, и…. Очень не хочется мне думать, что на этом мы поставили точку в нашем проекте, пусть будет многоточие.

Подарив мне портостудию, Серега выпустил джинна из бутылки. Я всегда стремился к электрическому звучанию своих песен, но, то не было времени этим заняться, то не было возможности, а главное – не видел в этом особого смысла, я ведь реально поставил на себе крест, как на авторе и музыканте. А тут….

Почувствовав новый вкус своих песен в записях с Соленым и Серегой, я бросился изучать матчасть портостудии. Сначала получалось не очень, но потом все лучше и лучше. Я перелопатил старые свои песни, придал им новое звучание, стали появляться новые и тут же фиксироваться. Увлекся написанием песен на чужие стихи, с некоторыми из моих соавторов я сделал уже несколько совместных работ. Попутно подтянул техническую базу, приобретя новые инструменты и приспособления, за что огромное спасибо моей Машеньке – мои любимые новые гитары – это ее подарки. Меня всегда звукозапись привлекала больше, чем выступления со сцены. Выступление сиюминутно, запись же остается на века. Сейчас на этой стезе я готовлю свой переход на качественно новый уровень, и, даст Бог, это случится.

На сегодняшний день в моем творческом активе несколько зафиксированных работ с группой БАРБАДОС, работы в рамках проекта onTHEside, несколько песен нового виртуального проекта BAD LUKAS, чья история, я надеюсь, только начинается, и не один десяток сольных альбомов. Все это великолепие в абсолютно свободном доступе для прослушивания в Интернете. Что будет дальше? Надеюсь, муза меня не покинет, и будут новые песни. Надеюсь, что все мои музыкальные проекты будут живы и здоровы. Надеюсь, что все мои старые и новые произведения будут услышаны, будут обсуждаться и пополнять чьи-то музыкальные коллекции. И надеюсь, что кому-то это будет доставлять удовольствие, давать пищу для размышлений, или хотя бы примирять с окружающей нас действительностью.

Кому-то может показаться, что я неправильное название дал своим рассказикам, что их нужно было назвать иначе, например, «Исповедь музыкального аутсайдера», или как-то в этом духе. Может быть, но сам я так не считаю. Как не так давно написала обо мне одна газета – я абсолютно счастливый человек. Проблемы есть, но они лежат в других плоскостях моих взаимоотношений с социумом и с музыкой не имеют ничего общего.

Я в последние годы осознал, что мне не так уж много нужно для счастья. Со мною рядом любимая женщина, которой не безразличны мои музыкальные эксперименты и которая поддерживает меня в минуты творческого отчаяния. Как, впрочем, и во все другие моменты. И в горе, и в радости. Мечта поэта.

У меня есть друзья, пусть немного (а друзей много не бывает), которым тоже не безразлична моя творческая и человеческая судьба. Среди них, как поклонники, так и ревнители моего творчества, но от этого меньше друзьями они не становятся.

У меня есть необходимый минимум технических средств и инструментов для реализации своих творческих идей. А к максимуму, а точнее к оптимальным техническим возможностям я нахожусь в постоянном стремлении.

Наконец, у меня есть пылкое сердце и незамутненный разум, для того, чтобы чувствовать и понимать реальный мир и правильно оценивать те или иные события, фиксировать в словах и звуках свои впечатления и ощущения. То есть, писать стихи и музыку.

Хотел ли я стать звездой? Наверное, в юности хотел и даже очень. Но, видимо, чему-то не доучился, был ленив, неправильно расставлял приоритеты, что уводило в сторону от юношеской мечты. Но обрел опыт, другие знания, накопил впечатления, что требует самореализации на качественно новом уровне. Достиг ли я этого уровня? Думаю, да. Полжизни уже прожито, а может, и большая ее половина, «с меня уж давно сошел глянец» и вся лишняя шелуха тоже давно осыпалась, а мне все еще есть, что сказать этому бренному миру. Это ли не благо? Я никогда не умел себя продавать, хотя и пытался. Все, что я имею и умею, я этого достоин. А больше? Как там у моего любимого Довлатова? У Бога добавки не просят. Так чего я хочу сейчас? Писать, записывать и делиться с небезразличными людьми своими творениями. Коммерческих притязаний на этот счет я не имею. Нет, я не буду возражать, если моими произведениями заинтересуется какой-нибудь лэйбл, или их захотят включить в саундтрек к какому-нибудь фильму, или молодая перспективная рок-группа возьмет их в свой репертуар. Я возражать не буду.  Но сам я вряд ли буду совершать какие-то шаги в этом направлении. А сочинять и петь, надеюсь, не перестану.

Оглядываясь вокруг, я замечаю, что я не одинок в таких мироощущениях. Многие герои андеграунда, исчезнув на какое-то время для того, чтобы создавать семьи, растить детей, снова берут в руки гитары. Им, закаленным в боях с бытом и социумом, помудревшим, накопившим опыт, есть еще, что сказать. И они отдают себе отчет в необходимости совершаемых ими действий. Я тоже не исключение. Так что жизнь продолжается и в ней всегда найдется место рок-н-роллу.

 А раз так – Long Live Rock-n-Roll!!!!!

 

Пока ВСЕ. Но, возможно, продолжение следует....